Андрей Головнёв: «Науке недостаёт эмоций…»

Учёные должны не только получать, добывать новые знания, но и уметь распространять их, нести в массы, знакомить общество со своими достижениями, объяснять их значимость, актуальность. В этом глубоко убеждён член-корреспондент РАН, заведующий кафедрой археологии и этнологии Института гуманитарных наук и искусств УрФУ Андрей Головнёв.

- Андрей Владимирович, научные открытия, как правило, разделяют по принципу сиюминутной практической пользы – есть она или нет. На ваш взгляд, правильно ли это?

- Разделение знаний на фундаментальные и прикладные – архаизм. В действительности, как говорил немецкий физик Роберт Кирхгоф, «нет ничего практичнее хорошей теории». Настоящая наука потому и нужна человеку, что реализуема в его практике. Другое дело, что она должна заботиться о реализации своего знания, если угодно, доказывать свою значимость и необходимость. Вот почему сегодня пора серьезно говорить о гуманитарных технологиях.

Не надо полагать, что, скажем, мы, историки, что-то там правильно накопаем в архивах или в археологических памятниках, а кто-то затем за нас, вместо нас это знание правильно преобразует и распространит в тот мир, откуда, в общем-то, оно и пришло. Нет! Если мы ратуем за чистоту информации, за верность факта, если нам так нужно, чтобы история была учительницей жизни, что мы не устаем повторять по-латыни, то мы сами обязаны донести свои открытия до общества. Я считаю, что фундаментальным является и этот фланг науки – гуманитарные тех-но-ло-гии. Вот почему сейчас мы особенно внимательно к ним относимся.

- Можно ли сказать, что гуманитарные технологии – это механизм, позволяющий доносить интеллектуальные продукты до всех и каждого?

- Гуманитарные технологии направлены на создание мировоззрения человека, его навигационной карты, посредством которой он ориентируется в этом мире. Они формируют самое главное – систему мотиваций и умение посредством человеческого общения добиваться поставленных целей. В этом смысле гуманитарные технологии обеспечивают человеку то, что называется культурной экологией. То есть он знает, в каком пространстве живет, знает, кто он. Или, по крайней мере, способен узнать…

Технологическое качество гуманитарных знаний как раз зависит от того, насколько человек владеет ими. Качество даже не самих этих знаний, а владения ими. Иначе говоря, один человек – хозяин гуманитарного знания, оперирует им как инструментом, а другой человек – раб гуманитарного знания, ему подчинен. В этих двух состояниях, наверное, нет ничего страшного, потому что в принципе есть различные категории, подвиды людей. Среди них те, кому уютно подчиняться императивам, и те, кому уютно эти императивы обновлять, использовать в достижении своих целей и в реализации своих мотивов.

Искусство или умение формировать мировоззрение человека – это и есть гуманитарные технологии. Самыми древними из них были религия, магия, мифология. Позднее они заместились идеологиями и научными учениями. Именно гуманитарные технологии правят миром, а не экономика.

Наука привыкла получать знания, для чего она обладает инструментом, который называется «методология», с его помощью реальность преобразуется в знания. Но науке недостает того, что называется «технология», то есть инструмента реализации знаний. Зачастую он отдается на откуп различным практическим профессиям, в том числе журналистике, например. Масс-медиа с удовольствием это делают и, кстати говоря, именно поэтому считаются четвертой властью.

Те, кто добывает и формирует знания, работу по распространению этих знаний передают в большинстве случаев профессионально подготовленным, специализирующимся на этом людям. С одной стороны, это правильно. Но журналистам, увы, недостает глубины знаний. Вообще соединение методологии и технологии – это идеальный рецепт, идеальное состояние того, что должна представлять собой циркуляция знаний. Как только в этой связке происходит разрыв – беда для науки. Она отрывается от реальности, замыкается на себя, переваривает сама себя. В чем, собственно, и состоит ее нынешний кризис.
 

- Религии по-прежнему сохранились и, если так можно выразиться, продолжают работать. А что представляют собою современные гуманитарные технологии?

- Мы знаем, насколько эффективными были религии, насколько весь мир подчинялся тем заповедям, которые они предлагали. Мы и сегодня живем по их канонам, так называемые общечеловеческие ценности – это не что иное, как продукт этих старых гуманитарных технологий.

Что, на мой взгляд, сегодня требуется для эффективного применения гуманитарных технологий? Естественно, всегда должны присутствовать основы – верность факту, утонченная интерпретация, полное знание методов и достижений, концепций различных исследователей. Но, полагаю, кроме этого, необходимо освежить язык, ведь он – не словарный том, а живой инструмент. Наука, в том числе история, ни в коем случае не должна изъясняться деревянным языком. Почему исследователь должен писать хуже, чем журналист или писатель?

Хватит говорить на каком-то жреческом наречии, которое не должны понимать миряне. Некоторое время это работало, это создавало какой-то суперимидж ученым. Но он очень быстро рассыпается в пыль…

- Получается, что все знания, грубо говоря, нужно переводить в научно-популярную форму?

- Вот я бы не хотел говорить – популярная. Я хотел бы, чтобы текст, знакомящий со знаниями, стал понятным. Вот и все. Не должно быть научной или научно-популярной литературы – просто ученые всегда должны говорить человеческим языком. Хватит науке быть какой-то закрытой, заповедной зоной, где используют особую птичью терминологию. Наука должна потрудиться выработать свою человеческую лексику. Конечно, это трудно – говорить понятно, гораздо проще щебетать на каком-то псевдонаречии, делать заумный вид.

Второе. Что особенно важно, на мой взгляд. Сегодня мир перешел на новый язык – текстуально-звуко-визуальный. Благодаря развитию экранной культуры во главе с кинематографом, победному маршу интернет-технологий люди изъясняются иначе, чем они это делали пару десятилетий назад. Читатели газет превратились в рисовальщиков, зрителей, слушателей, посылателей смайликов…

- Пользователей…

- Аватаров и так далее… Понятно, что язык меняется, что изображение и звук вписываются в одну систему коммуникаций. Отмечу, что на самом деле это не изобретение нового, а возвращение старого. Потому что человечество начинало с изобразительного ряда. Подтверждение тому – первые шедевры искусства, самовыражения людей в пещерах Испании, Франции, Италии. Письменность присутствует от силы в одной десятой эпохи гомо сапиенс. А что касается печатного текста, то это вовсе одна сотая.

Изобразительный язык, если угодно, базовый. Человечество начинало с кинетического языка, с языка жестов, с пластики в скульптуре и живописи. Поэтому возвращение изображения в наш обиход – совершенно нормальное явление. И с ним мы должны учиться ладить. Почему до сих пор в образовании, в школах, в университетах, визуальное образование не стоит в одном ряду с текстовым? Ведь это очевидно, что сегодня человек должен владеть и азбукой изображения, и азбукой киноязыка.

Киноязык – это особый язык, у него своя грамматика, свой синтаксис. Как монтируются изображения, как они стоят друг за другом, какое создают впечатление – от этого зависит передача информации. Один и тот же видеоряд хороший монтажер может сделать комедией, а может – трагедией. Легко превратить рассвет в закат, а злодея сделать героем и наоборот. Искусство изобразительного языка, современного кино, которое за истекшее столетие стремительно ворвалось в мир, стало общедоступным, общеупотребимым. Сегодня экранная культура – это не привилегия избранных, а всеобщее достояние.

- То есть, по вашей мысли, в скором времени каждый научный работник будет обязан быть еще «по совместительству» и журналистом, и «киношником»? Вам-то хорошо, вы не только ученый, но еще кинорежиссер, поэт, музыкант. А как быть остальным?

- Я считаю, что в идеале хороший гуманитарий, особенно антрополог, в равной мере будет владеть и языком текста, и языком изображения. Вот тогда он станет способен, во-первых, понятно записать информацию, а во-вторых – хорошо ее презентовать, выразить, растолковать.

Науке недостает эмоций, недостает образа. Искусству не хватает тщательности, основательности, уверенности, опоры на факты. На мой взгляд, если наука обогатится средствами изобразительной и звуковой передачи информации, мы снова вернемся к тому великолепному, исходному состоянию, когда история была музой Клио, вдохновляющей музой. Она воспринималась в равной мере и искусством, и наукой.
История Геродота родилась как потребность понять этот мир, осознать, что в нем происходит, почему персы и эллины встречаются на поле боя, почему вообще идут войны… Вплоть до того, чтобы найти ответы на вопросы: что такое справедливость, что такое счастье? Вот из чего исходил Геродот в своей истории, вот чем его вдохновляла муза Клио.

Зачастую ученые сейчас занимаются исследованием каких-то частностей, которые, как иногда в диссертационных советах приходится слышать, никто до сих пор не исследовал – и чаще всего потому, что они никому и не нужны. Если мы снова вернемся к полноценности науки, к тому, чтобы она отвечала на основные вопросы жизни, вот тогда она вернется в общество. И с этим напрямую связано то, что мы называем гуманитарными технологиями – те способы, посредством которых наука сегодня адекватно, понятно, с применением всех возможных средств будет транслировать знание.

- По ходу разговора о визуальных способах подачи информации напрашивается такой вопрос: какая судьба, на ваш взгляд, ждет текстовые виды общения, коммуникаций? Не секрет, что бумажные СМИ, книга переживают сейчас непростые времена.

- Я думаю, у текстового вида коммуникаций прочная основа. Кино не заместит того, что называется «скрижали». Изображение более динамично, слово более статично. Это не его недостаток, а его преимущество. Потому что кодекс законов, например, в движущемся изображении не создать. Он создается статичным словом с сохраняемым значением, для этого и существуют тома словарей. Я не говорю уже о художественном слове, потому что, собственно говоря, реализация в слове – это творчество самого высокого порядка. И, так или иначе, слово – непременный атрибут кино. Кинетоскоп Эдисона, собранный еще до изобретения братьев Люмьер, был звуковым.

«Великий немой» – это лишь эпизод в развитии кинематографа. Первоначально, когда он заговорил, это казалось нарушением правил. Казалось, кино как-то упростилось. Но ведь на самом деле звук все равно был. Неслучайно таперы, неслучайно оркестры, неслучайно специальные музыкальные произведения, которые создавались для показа фильмов.

Наличие звука – это естественное состояние кино. Более того, мне кажется, что музыка и есть искусство, которое в наибольшей, максимальной мере передает движение. Даже не движущаяся картинка, а именно музыка. Нет лучшего способа сказать о живом изображении, которое будто бы движется – например, скульптурном, как сказать «музыка в камне». Сразу понятно, о чем речь.

И вообще, музыка, почему она так ведет людей, почему она руководит настроением? Слова-то глупые, а песня запоминается. Солдаты под песню маршируют. Почему люди в компании запевают вдруг хором. Тайна звука, в том числе мелодического, музыки – это очень важная часть культуры, предельно важная. Мы даже не подозреваем, насколько она важна.

- Раз уж мы заговорили о кино, не могу не попросить рассказать вас о Российском фестивале антропологических фильмов, президентом которого вы являетесь.

- Фестиваль и форум, которые мы провели нынешней весной в седьмой раз – это и есть синтез искусства и науки. Это как раз инструмент тех самых гуманитарных технологий.
С одной стороны, фестиваль – большое международное событие, профессиональное. С другой стороны, это учебное событие, потому что в нем участвуют студенты, молодежь. Им оно дает, возможно, даже больше, чем лекции и семинары. Я на голову вырастал на хороших конференциях, когда был студентом. Я на голову вырастал на хороших фестивалях, когда занимался кино.
Никакая долбежка, никакое научение не заменяет вот этого соприкосновения с работами, пришедшими для конкурсного показа, живого диалога, общения с их создателями. Вот поэтому мы считаем, с одной стороны, фестиваль-форум, который мы проводим, явлением высокопрофессиональным и международным по социальному охвату. С другой стороны – глубоко образовательным и технологически полезным для наших университетских целей.

Наше мероприятие называется «Российский фестиваль антропологических фильмов». Что такое антропологическое кино? Это кино о народах и религиях, о культурах, о самосознании и самопознании, о своем и чужом, о «я» и «мы». Это кино об идентичности, кино о национальном характере и культурном наследии. Это широкий спектр, это не только путешествия в экзотические страны, это антропология улицы, антропология мегаполиса, антропология власти. Это – интеллектуальное кино, это пристальный взгляд, который позволяет иначе различить привычную действительность. Обыденность представляется клубком сложнейших мотивов, инстинктов, правд – различных правд.

Антропология – не только этнография. Почему мы не назвали наш фестиваль этнографическим? Этнические традиции, культуры народов очень важны, с них, может быть, все начинается, но не только они оказываются в фокусе нашего внимания. Скажем, религии выходят за пределы народов. Если мы хотим понимать, что происходит в конфессиональном мире, мы должны наше кино понимать шире, не только этнографично, но и антропологично. Если мы хотим понимать, что происходит в сегодняшних городах, которые, будто Вавилон, стали перекрестками различных национальных отношений, тем более то, что происходит в элитах – мы должны быть антропологами, человековедами. Это наше кино – киноисследование человека в широком диапазоне его реализации, сфер активности.

Половина нашего мероприятия – фестиваль. Это искусство. Вторая половина – форум. Это наука. Если угодно, получается ритм – чувство/разум, загадка/разгадка. Образ или эмоция с одной стороны, тип и логика с другой. Я думаю, что их не надо смешивать. Образ, сколько ни пытайся его превратить в логическую единицу, все равно останется образом. Но отражаться друг в друге, вот так попеременно акцентироваться со сменой фокуса, с наведением то на одно, то на другое – это хороший способ миропознания. И даже овладения миром, что крайне важно.

На нашем фестивале всегда представлены очень разные картины. Кажется, как могут соседствовать, допустим, политика и первобытная магия? Но, знаете, на самом деле у них много общего. В какой-то мере сегодняшняя политика – это продолжение первобытной магии. И когда мы видим два образца – из филиппинских джунглей и из горячих точек сегодняшнего Средиземноморья – между ними обнаруживаются поразительные параллели. Феномены остаются те же, человек остается тем же по природе. Хотя, кажется, что смокинг и галстук превращают его в другое существо, отличное от того, которое носит украшение из цветов и набедренную повязку. Однако выясняется, что во многих джентльменах до сих пор дремлет охотник за головами.
Кстати говоря, я не считаю, что антропологическое кино должно быть строго документальным. Конечно, если, например, какой-то голливудский шаблон лав стори и хеппи-энд переносится, например, на жителей Самоа, против чего в свое время восстал американский кинорежиссер Роберт Флаэрти – получается чушь. А вот взгляд изнутри, когда сюжет развивается на тех внутренних ценностях культуры, которыми она действительно располагает, другое дело.

С моей точки зрения, как раз такой ценностью обладают фильмы режиссера Алексея Федорченко. В «Овсянках» у него сюжетность, драматургия развивается изнутри мерянской культуры, которую он реконструировал. Вот это, на мой взгляд, важнейший признак антропологического кино. И Федорченко этим искусно владеет. Это наш режиссер. Мы однажды фильмом Алексея «Шошо» на Ямале фестиваль открывали.

- Мы уже обсудили технологии «кино» и «книга». А какие еще можно назвать?

- Должен работать весь комплекс медиа-посреднических технологий. Если угодно, мультимедийный. Это – и слово печатное, и анимация, и изображение, и фото. Целая полифония, все, что только возможно. Сейчас, например, в археологию начинают внедряться так называемые 3D-технологии. Объемное сканирование позволит совершенно по-новому исследовать и представлять тот или иной исторический, археологический факт. Можно будет не раскапывать, не рушить археологический памятник, а просто сканировать его с воздуха и воссоздать в 3D. И реконструировать ту реальность, которая стоит за этими археологическими материалами.
- Это уже какая-то фантастика…

- Конечно, я говорю сейчас о прогнозе. Сегодня работают лишь отдельные элементы этой технологии, но она быстро развивается. Если мы скоро сможем создать, реконструировать, визуализировать всю историю древности, насытить ее простыми, понятными, запоминающимися вещами, совершенно по-другому будет формироваться мировоззрение. Ведь наша память очень хорошо схватывает именно образы. Это уже далеко не кино, правда?
Другое дело, что все эти конкретные технологии тоже могут быть использованы по-разному и всякими силами. Кого они будут помогать готовить, обучать? Людей, которые будут изобретать новые интернеты, создавать новые художественные шедевры? Или тех, кто будет организовывать террористические сети?
Этические проблемы в отношении гуманитарных технологий очень важны. Здесь крайняя степень ответственности. Ведь речь идет о человеке. Тарковский говорил, что кинорежиссер наделен не только чрезвычайными возможностями, но и невероятной ответственностью. Потому что он создает новую реальность, в которой живут потом реальные люди. Точно такую же проекцию ответственности я распространил бы и на гуманитарные технологии.

- И тут сразу же возникает вопрос: как относится к гуманитарным технологиям государство? Понимает их важность, опасается? И вообще нужны ли государству гуманитарные технологии?

- Государство всегда старалось их просто национализировать. И одним из самых впечатляющих примеров внедрения и реализации гуманитарных технологий был большевистский эксперимент. Ничто так не повлияло на состояние и сознание людей, а отсюда и на экономику, на то, что считается базовым с точки зрения материалистических методологий, ничто так не доказало, что все подчинено идеологии, как большевизм и нацизм.

Насколько гуманитарные технологии должны служить государству – это большой вопрос. Все политические проекты всегда ориентированы на власть. По своей природе они тоже гуманитарные, поскольку адресованы человеку. Но это лишь часть мотивов и интересов. Другая, не менее важная часть состоит в мотивах и интересах других людей, не встроенных в политику. Их позиции, философия, мировоззрение, идентичность также должны быть обеспечены адекватными гуманитарными технологиями. И опять же надо всегда помнить о степени ответственности…

- Такое впечатление, что некоторые гуманитарные технологии, скажем, литература, сегодняшней власти не нужны…

- Да, совсем недавно литераторы были пророками – Белов, Астафьев, Распутин, Вознесенский. Везде и всюду их цитировали. Поэт в России больше, чем поэт.

Сегодня литература просто сдает позиции. Она уже не столь обсуждаема, не столь резонансна. Литература требует внимания, сосредоточения, а мир нынче рассеян, распылен в море информации. Монументальность уступает место нарезке. Жанры причудливо смешались. Люди отвыкают от романов в пользу сжатых эссе. Размыта и профессия – нынче каждый сам себе блоггер-писатель (как и журналист, и режиссер, и эксперт). Кто теперь слушает, раскрыв рот, писателя? Вот и власти он безразличен.

К синтезу языков

- Андрей Владимирович, в Уральском федеральном университете под вашим руководством создается Центр инновационных гуманитарных технологий. Чем и как он будет заниматься?

- Центр создается для реализации тех затей и тех проектов, что обсуждались выше. Самым живым, уже запущенным, проектом центра является фестиваль-форум, вторым можно считать брендинг Урала.

Есть и другие проекты – например, медиа-история. Это проект для современных людей, для сегодняшних жителей Интернета, для поклонников экрана. Это фундаментальная, научная история, но представленная понятным и даже увлекательным языком – синтетическим языком текста и изображения. Это история, удобная для трансляции по каналам масс-медиа. Кроме того, она – медиа в том смысле, что выступает посредником между ныне живущими людьми и другими эпохами и мирами.

Чтобы история хеттов или ацтеков заинтересовала сегодняшнего человека, нужно, чтобы она отвечала на коренные вопросы самопознания, открывала в прошлом то, что актуально и сегодня. Иначе говоря, медиа-история – это технология погружения или перенесения в иные цивилизации и эпохи. Хотелось бы, чтобы она была своего рода антропологической «машиной времени».

Поскольку мы живем на Урале, может быть, важнее всего научиться владеть своей историей, своим культурным наследием. Между тем самопознание уральцев, поиск уральской идентичности только начинается, хотя культурного и исторического достояния на Урале – несметные клады.

- Это довольно тесно связано с брендингом, такой имиджевый проект, да?

- Да, отчасти имиджевый. Но это поверхность айсберга. А вот нутро айсберга – это и есть история. Мы хотим по-новому представлять историю, по-новому учить студентов. Не потому, что это модно, а потому, что так лучше доходит. Мы не должны отставать, а лучше, если будем опережать. И вот тут, я считаю, что разработка и использование синтеза языков – наша стратегическая задача.

Кое в чем мы в этом плане преуспели. Во всяком случае, именно в антропологическом кино мы на ключевых позициях сегодня и в России, и в мире. У нас есть интересные ноу-хау в области методологии гуманитарной науки, в частности антропология движения, которая как раз сращивает науку и искусство, придает им новые возможности.

Наш центр должен быть мо-ло-дёж-ным. Может быть, даже не столько по возрасту, сколько по настроению, по заряду креативности. Хотя, конечно, и по возрасту тоже. Центр должен синтезировать как минимум те факультеты, которые объединены в Институт гуманитарных наук и искусств – исторический, филологический, журналистики и искусствоведения. Они очень разные, что, несомненно, хорошо, как раз они и создают ту самую матрицу наук и искусств… Вот мы с вами сидим – историк и журналист — и она, гуманитарная технология, реализуется сейчас в нашем диалоге.

Создание цикла методология-реальность-технология или просто методология-технология – тоже цель этого центра. То есть мы хотим, чтобы по нашим методологиям-технологиям учились на наших факультетах. И чтобы они, в свою очередь, были не только обучающими, но еще и практическими, проектными, экспериментальными площадками-лабораториями. Чтобы происходил синтез науки, искусства и образования…

Центр инновационных гуманитарных технологий – это конструкторское бюро и одновременно интеллектуальный двигатель. Он должен быть напрямую связан с реальностью. Причем в самом широком смысле – с реальностью искусства, с реальностью науки, с реальностью политики, с реальностью жизни региона, со всей обозримой реальностью. И он должен воздействовать на нее.